Иоффе О.С. Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного права"
Но и эти авторы не могут не признать, что держатели мелких акций практически перечисленными правомочиями не пользуются, а для того, чтобы пользование ими давало требуемый результат, нужна особая <акционерная стратегия> как достаточный противовес реальной власти совета директоров или иных аналогичных органов. В уже упоминавшейся книге Чарльзворта говорится: <Поскольку капитал, в котором нуждается современная публичная компания, должен все больше и больше возрастать, то число пайщиков также, по-видимому, растет, хотя суммы паев, принадлежащих каждому, очевидно уменьшаются... Результатом этого является то, что все меньшее число пайщиков лично посещает общие собрания компании, уполномоченные приобретают все большее значение и ослабляется компании. Это, по-видимому, неизбежно>[1290]. Но если неизбежно, то тем самым фактический доступ к имуществу компании имеет не <коллектив акционеров>, а <коллектив управляющих>, идет ли речь о формально избранных органах или о крупных пайщиках - держателях контрольного пакета акций. Вопрос лишь в том, будут ли последние признаны действительными собственниками или собственность останется формально приуроченной к коллективу акционеров, утрачивая при этом реальное общественное содержание, а коллектив управителей, являющийся фактическим собственником, так и не получит соответствующего не только легального, но и доктринального признания.
Специфика противостоящего изложенному второго отношения к обсуждаемой проблеме в том и состоит, что она решается не на путях аккомодации собственника индивидуального по отношению к собственнику коллективному, а посредством размежевания <формального> собственника и <полезного> функционера. Нужно при этом иметь в виду, что если ко времени выхода в свет работы о собственности, написанной Гедеманом, тезис о ее расщеплении на <вещественную> и <коммерческую> собственность звучал всего лишь как оригинальная неожиданность, то в дальнейшем он часто повторяется, становясь едва ли не общим местом буржуазной цивилистической доктрины, которая затем пошла еще дальше в первоначально наметившемся направлении. И если в середине 20-х годов Гедеман приписывал выполнение социально полезной функции собственнику, который, сохраняя право на ценную бумагу, отказывался от обладания имуществом в натуре, то в середине 40-х годов Рипер заявляет, что подобная собственность <неспособна вовсе к выполнению какой-либо полезной функции, поскольку она не требует хозяйственного использования... и совершения вообще тех или иных фактических действий>[1291]. Субъект, совершающий эти действия, и субъект собственности больше не совпадают в одном лице. Как говорит американский юрист Берль, управление собственностью отделяется от самой собственности[1292]. Но так как реальная сила собственности связана с управлением ею, а управители не признаются собственниками по закону, то это свидетельствует о развертывании процесса упразднения собственности, сохраняющейся там, где она является сугубо формальной, и исчезающей там, где ее социальный эффект только и может быть обнаружен.
Таким образом, в обоих доктринальных построениях действительная экономическая власть признается лишь за теми, кто сохраняет прямой доступ к имуществу акционерных компаний и может так или иначе влиять на определение его судьбы. Пользуясь для обозначения этих лиц понятием <управителей>, та и другая концепция употребляют его в достаточно широком смысле, имея в виду не только органы акционерного управления, но и обладателей крупных паев, а говоря языком более откровенным, - держателей контрольного пакета акций, интересам которых и служат правомочия, основанные на <акционерной демократии>, но для мелких акционеров лишенные всякого жизненного смысла. Если, однако, на почве первой концепции формулируется вывод об изменении субъективного состава собственнических отношений при сохранении самой собственности, то вторая концепция ориентируется на предстоящую полную ликвидацию как неизбежное следствие якобы уже начавшегося процесса перехода от проприетарного хозяйствования к технократическому.
Можно поэтому утверждать, оставляя в стороне отдельные детали и не выходя за рамки самых общих оценок, что во взглядах на природу права собственности цивилистическая доктрина империализма прошла хотя и по спиралеобразному, но вместе с тем внутренне замкнутому пути: от собственности как социальной функции - через расщепление на <вещественную> и <коммерческую> собственность - до социальной функции без всякой собственности. Так по крайней мере выглядит эволюция, которую эта доктрина претерпела в своем отношении к собственности капиталистических монополий. Но как только она покидает указанную специальную проблематику и переходит к рассмотрению собственности в самом абстрактном виде, последняя вновь обретает вполне осязаемые очертания, уже не растворяясь в социальных функциях, а лишь соизмерясь с ними.
Весьма показательна в этом отношении вышедшая в 1965 г. в США книга Бернарда Шварца <Право собственности>, исходная посылка которой строится на предположении, что институт права собственности может быть распознан не иначе, как в свете связанного с ним социального интереса: <Общество, интерес которого состоит в том, чтобы содействовать общему прогрессу и упрочению индивидуального существования, заинтересовано также в обеспечении права собственности в пределах, в каких оно участвует в удовлетворении этого интереса>[1293]. Но если общество представляет социальный интерес, то субстанцию права собственности образует личный интерес обладателя этого права[1294].
Проводя подобное сравнение, автор имеет, естественно, в виду частную собственность в самой общей ее обрисовке, не осложненную новейшими формами централизации капитала, включая и такую форму, как его акционирование. Эта обрисовка привлекается, однако, по вполне определенным мотивам, ибо, опираясь на нее, можно уже в виде очевидной аксиомы преподносить читателю утверждение, что, <поскольку право собственности всегда кладется на чашу весов как представляющее индивидуальный интерес, оно неизбежно должно уступать в своем значении социальному интересу, положенному на другую чашу весов>[1295]. А в таком случае государственное вмешательство в сферу опирающегося на право частной собственности хозяйства по существу не может быть поставлено в какие-либо строго очерченные рамки, и в этой сфере <границы между действительными и недействительными правительственными актами стираются в значительной степени>[1296].
На этом основании выдвигаются также существенные практические рекомендации. В самом общем своем выражении они сводятся к признанию властей управомоченными <уничтожать имущество или уменьшать его ценность в интересах целого без возмещения причиненных потерь>[1297]. Но когда такая управомоченность соответствующим образом конкретизируется, уже не составляет особого труда выявить действительные коллективные интересы, о которых автор печется, принося им в жертву воплощенные в праве собственности индивидуальные интересы. Он пишет: <Совершенно очевидно... что если право собственника использовать пространство, простирающееся над его землей, исключается путем провозглашенного властями разумного регулирования... он не может быть управомочен на какую-либо компенсацию>[1298]. Хорошо известно, что крупные капиталистические монополии бывают заинтересованы в таком направленном против мелких собственников <разумном регулировании> отнюдь не менее часто, чем буржуазное государство в целом. А так как посредством определенной <логической> обработки их интересы почти всегда можно изобразить как интересы всего общества, то бескомпенсационное причинение ущерба, за которое Шварц ратует ради общественного блага на словах, практически оборачивается защитой сильнейшего в его столкновении с экономически слабым противником.
В связи с этим требует известных коррективов едва ли не общепризнанное среди советских юристов положение о том, что <буржуазное гражданское право исходит из единого понятия права собственности>, а <буржуазный закон утверждает формальное единство содержания права собственности, независимо от того, кому это право принадлежит>[1299].
Во-первых, наряду с нормами о праве собственности <вообще>, современное законодательство капиталистических стран в нормативных актах, посвященных акционерным компаниям и иным корпорациям, уделяет особое внимание порядку образования общекорпоративного имущества и формам управления его составными частями. Устанавливаются ли такие специальные правила самим буржуазным государством или только санкционируются им, они несомненно относятся к институту права собственности, имея, однако, не общую, а сугубо специфическую адресованность.
Во-вторых, на стадии промышленного капитализма решающая роль в сравнении с мелкотоварной и всякой другой частной собственностью принадлежала собственности капиталистической. Внутренняя дифференциация этой собственности не выходила тогда за чисто количественные границы, от которых вполне можно было отвлечься, создавая проприетарные конструкции самого общего вида. На стадии империализма внутри самой капиталистической собственности на передний план выдвигается собственность капиталистических монополий. Это порождает определенную правовую дифференциацию в недрах буржуазного закона, во сто крат усиленную буржуазной юридической практикой. За ними следует современная буржуазная цивилистическая доктрина, которая, не порывая с кажущимися абстракциями во внешних ее проявлениях, существенно изменила конкретность своего подлинного содержания. Для этой доктрины учение о праве собственности вообще, как ином словесном обозначении взятого в целом права капиталистической собственности - давно уже пройденный этап. Теоретические акценты переместились. Не буржуазная собственность как таковая, а сопряженная с образованием монополий новая ее модификация - вот что ставится теперь во главу угла.
Так постепенно трансформируется буржуазное учение о праве собственности. Но оно не является в этом смысле одиноким. Аналогичную трансформацию претерпели также доктринальные оценки всех других гражданско-правовых институтов капиталистического общества. Не составляют исключения и институты буржуазного обязательственного права.
IV. Договоры
Как и в условиях промышленного капитализма, цивилистическая доктрина империализма при разработке учения об обязательствах сосредоточивается прежде всего и главным образом на обязательных правоотношениях, возникающих из договора, который по выражению американского юриста Бермана, и ныне выступает как <центральная и доминирующая идея>[1300]. Договору отводится также решающая роль в формировании относящихся к обязательствам общетеоретических положений. Только этим и можно объяснить почти не встречающую критики трактовку обязательственного права в целом как права экономического оборота, несмотря на то, что, помимо договоров, в его состав входят и деликтные, и кондикционные обязательства. Что же касается выводов о функциях, которые выполняются обязательством, построенным по договорной модели, то нельзя не выделить две существенно отличающихся друг от друга тенденции.
Одна из них основывается на той посылке, что экономический оборот есть средоточие взаимно сталкивающихся противоположных интересов, и если эти столкновения каким-то образом сглаживаются, то лишь благодаря применяемому к их опосредствованию обязательствоенно-пра-вовому методу. Такой была в конце 20-х - начале 30-х годов точка зрения Гека, отмечавшего, что следствием действия обязательства является <разграничение интересов> его участников[1301], Козака, который заявлял, что субъекты обязательства выступают в нем <с односторонними, резко противопоставленными интересами>[1302] или Коена, для которого <существенная проблема законодательства о договоре есть проблема распределения риска>, а <уверенность в исполнимости того, о чем стороны условились, имеет подчиненное значение>[1303]. Не столь часто и притом обычно в сочетании с иными, противостоящими им оценками аналогичные взгляды встречаются и в более поздних публикациях. Так, уже упоминавшийся американский правовед Берман, хотя и повторял вслед за известным американским судьей Холмсом, что <высокий уровень организации современной экономической жизни ... в значительной мере освободил договор от чисто индивидуалистических свойств>, в гораздо большей степени склоняется к выводу, что <именно во избежание споров и прибегают к договорам>[1304], что договор не просто соглашение, но одновременно также размежевание интересов представленных в нем сторон.
Однако уже в начале 20-х годов появляется, а затем приобретает все более широкое распространение иная оценка обязательственного права, в такой же мере толкуемого с использованием категории <социализации>, как и буржуазное право собственности. Свое развернутое выражение эта оценка первоначально получает в относящейся к 1921 г. книге Гедемана <Обязательственное право гражданского уложения>.
Гедеман начинает с констатации того достаточно известного факта, что если в пандектной системе гражданского законодательства вещное право предшествует обязательственному, то в Германском гражданском уложении, наоборот, вслед за Общей частью помещено обязательственное право, и лишь после него располагается право вещное. Это, по мнению не только Гедемана, но и многих других задолго до него выступавших в Германии авторов, соответствует реальному генезису разнообразных правовых явлений, поскольку якобы не обязательства производны от права собственности, а само право собственности обязано своим возникновением обязательственному праву. Излишне подчеркивать, что подлинные источники образования капиталистической собственности подменяются здесь конкретными юридическими способами ее приобретения, и таким путем фактически происходящие экономические процессы преподносятся в виде, существенно преобразованном опосредствующими их юридическими формами. Но если в этом случае Гедеман лишь повторяет своих предшественников, то попытки преломить буржуазное обязательственное право через призму <социализации> знаменуют истоки открываемого им нового направления в обязательственно-правовой доктрине капиталистического общества.
Автор обращается сперва к <ходячим> в буржуазной юридической литературе постулатам, вроде того, что <любое право существует ради человека>, а потому <обязательственное право также должно служить целям человека>[1305]. Но, продолжает он, в отличие от индивида, который <при этом видит преимущественно лишь для него полезные цели, то, чего он сам хочет достичь при помощи данных обязательственных отношений>, правопорядок <стоит над сторонами уже в каждой отдельной сделке> и <должен считаться не с единичной сделкой, а с их миллионами...>[1306]. Для того же, чтобы подняться выше единичного и стать на уровень общего, необходимо постоянно держать в поле своего зрения ту общественную сферу, к которой обязательства тяготеют.
Подобно другим буржуазным юристам, Гедеман отождествляет эту сферу с экономическим оборотом, ссылаясь в качестве доказательства на зависимость от его роста дальнейшего расширения круга обязательственно-правовых институтов: <Как только оборот принимает новые формы, так сразу же рождаются новые типы обязательств>[1307]. Вместе с тем экономическому обороту приписываются свойства, в силу которых он не разобщает, а наоборот, связывает людей друг с другом, и потому опирающееся на него обязательственное право должно ориентироваться на <значимость людей как существ социальных> в их <связи с оборотом и с другими людьми>[1308].
Несмотря, однако, на социальную насыщенность экономического оборота, каждый его участник, по признанию Гедемана, преследует сугубо эгоистические цели. В связи с этим он ставит вопрос: <Должно ли обязательственное право здесь (т. е. в экономическом обороте. - О. И.) предоставить вещи своему собственному движению или осуществлять регулятивное вмешательство и тем самым внести в деловой оборот более высокую нравственную ноту?> И отвечает: <Решение должно быть безусловно принято в последнем смысле. Можно лишь спорить о степени вмешательства>[1309]. Но чем значительнее эта степень, тем интенсивнее будет протекать процесс социализации обязательственно-правовых институтов.
Осязаемые признаки такого процесса, будто бы начавшегося уже ко времени издания его книги, Гедеман стремился выявить как в законодательстве, так и в судебной практике по гражданским и торговым делам. Законодательное его восприятие автор выводил из правила Германского гражданского уложения, запрещающего совершать действия, противные <добрым нравам>. отсюда, например, открытая перед судом возможность сокращать размеры установленных договором штрафов, в том числе и с учетом фактического положения должника, или исключать такое исполнение обязательства, которое лишило бы должника необходимого прожиточного минимума. Тот же процесс в чисто практическом аспекте проявился, по утверждению Гедемана, в возрожденом использовании оговорки о неизменных обстоятельствах (clausula rebus sic stantibus), когда под влиянием войны, резкого удорожания и усиления дефицитности многих изделий суды освобождали должника от договорного обязательства, считая, что оно было в свое время установлено в расчете на обычную (нормальную) экономическую конъюнктуру[1310].
Сказанное должно подготовить читателя к выводу, что по степени <социализации> обязательственное право не уступает ни праву собственности, ни стоящему особенно близко к разнообразным общественным процессам семейному праву. Рассматриваемое же в сугубо юридическом плане, оно характеризуется тем, что направлено на <установление связи лица с лицом (и этим отличается от вещного права) и притом на почве равенства правомочий (и этим отличается от семейного права)>[1311].
В таком или примерно таком же духе, как сам Гедеман, концепцию социализации буржуазного обязательственного права пропагандирует и современная цивилистика капиталистических стран. Так, имея в виду обязательственное и, прежде всего, договорное право, западногерманский юрист Ларенц в книге, опубликованной в 1968 г., говорит, что как раз <здесь на передний план выступают социальные задачи частного права; установить условия и дать правила, которые содействуют здоровому уравновешению общественных сил и групповых интересов, а также учитывают потребности, испытываемые слабейшим в социальном отношении>[1312]. Хотя Ларенц ссылается также на интересы, но, в отличие от сторонников теории интереса в применении к обязательственному праву, он призывает не к их размежеванию, а <уравновешению> в провозглашенном им <социальном> плане, выступая следовательно, как глашатай не какой-либо иной, а именно концепции <социализации> обязательственно-пра-вовых отношений. Эта концепция и занимает теперь ведущее место в учениях об обязательстве, распространяемых буржуазными правоведами.
Она не препятствует, однако, откровенному признанию со стороны многочисленных практических деятелей выполняемой договором роли орудия подчинения рынка с одновременным вытеснением конкурирующих производителей[1313]. Этому способствует, прежде всего, самая структура договорных отношений, широко применяемая в капиталистических государствах. Например, при распространенной в США системе государственных заказов в качестве основных их исполнителей - контрагентов государства выступают монополии, привлечение которыми как соисполнителей других, в частности, мелких предприятий зависит от тех же монополий, по собственному произволу определяющих конкретные условия такого привлечения[1314]. Этому способствует, далее, особое экономическое положение, которое монополия занимает в переговорах по поводу любой сделки. При том соотношении сил, какое фактически складывается между нею и ее клиентурой, двусторонняя сделка по сути своей становится волеизъявлением, исходящим от одной стороны и неустранимым для другой[1315]. Этому способствует также система ответственности за неисполнение заключенного договора. Так, согласно толкованию Эрскин-Хилла, принятый в Англии в 1941 г. Liabilities act позволяет при неспособности должника к погашению долга заключить с кредитором через посредство специального должностного лица (adjustment officer) соглашение о замене денежного долга выплатой ренты и таким способом, взамен единократно исполняемого обязательства, установить длительную, если не постоянную зависимость должника от кредитора[1316].
Примечания:
[1290] Дж. Чарльзворт. Указ.
соч., с. 397.
[1291] G. Ripert. Aspects
juridigues du capitalism moderne. Paris. 1946, p. 128.
[1292] A. Berle. The
american economic republic. New York, 1963, p. 16.
[1293] B. Schwartz. The
right of property. New York, 1965, p. 233.
[1294] См. там же, с. 232.
[1295] B. Schwartz. Op.
сit., p. 232.
[1296] Там же.
[1297] Там же, с. 266.
[1298] Там же.
[1299] Е. А. Флейшиц. Буржуазное
гражданское право на службе монополистического капитала. М., Юриздат, 1948, с.
9.
[1300] H. Berman. The
nature and function of law. Brooclyn, 1958, p. 390.
[1301] Ph. Heck. Gründriss des Schuldrechts.
Tübingen, 1928, s. 10.
[1302] C. Cosack. Lehrbuch
des Handelsrechts. Jena, 1930, s. 256 - 257.
[1303] M. Cohen. Law and
the social order. New York, 1933, p. 111.
[1304] H. Berman. Op. сit.,
p. 395.
[1305] J. Hedemann.
Schuldrecht des bürgerlichen Gesetzbuches. Berlin - Leipzig, 1921, s. 3.
[1306] Там же.
[1307] J. Hedemann.
Schuldrecht des bürgerlichen Gesetzbuches, s. 4.
[1308] Там же, с. 3.
[1309] Там же, с. 8.
[1310] J. Hedemann.
Schuldrecht des bürgerlichen Gesetzbuches, s. 12. и сл.
[1311] Там же, с. 12.
[1312] K. Larenz. Lehrbuch
des Schuldrechts, I, Allgemeiner Teil. München, 1968, s. 1 - 2.
[1313] См., например, книгу б. помощника Генерального прокурора США У. Берджа <Международные картели>.
М., <ИЛ>, 1947, с. 36.
[1314] См., Дж. Блэр, Х. Хаугтон, М. Роуз. Экономическая концентрация и вторая
мировая война. М., <ИЛ>, 1948, с. 34.
[1315] См.: Colin et Capitant. Cours élémentaire du droit civil francais, II.
Paris, 1935, p. 364.
[1316] См.: Erskin - Hill. The furure of the
small trader. London, 1944, p. 10.
